Советский рассказ. Том второй - Александр Твардовский
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Денис Иванович выхватил еще парившую поковку и внимательно оглядел, можно сказать, даже обнюхал ее со всех сторон.
— Да, болт… — сказал он.
— Нарезать? — спросил Аполошка.
— Не надо. Верю. — И, повернувшись, протянул болт дедку.
Квадрат принял штуковину обеими руками, долго держал ее в пальцах за концы, поворачивал и все качал головой:
— Поди ж ты…
— Дядя Захар за один нагрев болт делал, — сказал Аполошка, глядя куда-то в угол. — А я два раза грел…
— Ишь ты… какой, — покосился на него Денис Иванович. — А колесо ошинуешь?
— Ошиную.
— А концы сваришь?
— Дядя Захар показывал… А так — не знаю…
— Показывал, говоришь?.. Гм… Ну, а сошник?
— Культиваторный?
— Он самый.
— Можно и сошник. Только сталь хорошая требуется. Рессорная.
— Ты мне пока так, одну форму.
— Один не оттянешь. С молотобойцем надо.
— А ну, давай попробуем, — сказал Денис Иванович и, захваченный азартом живой и горячей кузнецкой работы, ее древней и дивной затягивающей силой, добавил молодцевато:
— Поищи-ка Ванюшкин молот. А ты, дед, покачай нам, а то малец умаялся.
Дедок ухватился за вагу, а спустя минуту, разойдясь, расстегнув шубейку и по-мальчишески заблестев глазами, говорил под тяжкие, воловьи вздохи мехов:
— Вот, Денис, штука-то какая… Гляжу я, нету на русской земле, которая хлеб родит… нету ничего приветнее для души, окромя, когда деревенская кузня гомонит молотками… Вот и ракеты теперь пошли, и все прочее… А все ж таки кузня — всему голова… Как хочешь…
— Ты давай качай, качай, старый! — буркнул Денис Иванович.
— Да уж стараюсь… Раздуваю… А я было подумал: опосля Захария кончилась у нас династия… Ан перенялась… Поросло семя…
5
Долго еще в предпраздничной ночи долетал до Серпилок спор молотков. Стучали они то сердито и торопко, то со звонкой веселостью. Всполошенные серпилковцы никак не могли взять в толк, что происходит там, в чистом поле, какая такая открылась непонятная всенощная перед самым Октябрем. Прибежавший на деревню Митька запальчиво рассказывал:
— Ой, что делается! Сам Денис Иванович куеть… Ватник снял, в одной исподней рубахе… Перемазался — ужасть… Денис Иванович куеть, а Квадрат качаить… Денис Иванович Аполошке: «А это сделаешь?» — «Сделаю». — «А это?» — «Сделаю»… Аполошка не сдается ни в какую. Все экзамены повыдержал. Сколь всего понаковали — ужасть!
— Да ты-то куда опять? — спрашивали Митьку. — Мать вся избегалась.
— А! — махнул спущенным рукавом малец. — Скажите ей: мол, некогда… Послали за водой. И за куревом.
1965
Виктор Лихоносов
Что-то будет
Весь день обмазывали стены внутри нового дома, возили, месили и подтаскивали на носилках глину. Из недостроенных комнат с пустыми прорезями окон слышались шлепки и женские голоса. Молодая семья доканчивала постройку нового дома, пригласила в помощники соседей.
Не заметили, как солнце понизилось и засветило через широкую лощину с пологой горы. Уже к шести часам хозяйка Валя бросила работу, растопила во дворе времянку, села чистить на ужин картошку.
В восемь кончили обмазку и остальные. Мужчины задымили, а женщины пошли умываться.
— Можно считать, кончили, — сказала слегка раскосая Зина, подруга хозяйки. — Валь, а ну слей на меня из ведерка. — Она смело стянула с себя старую мужскую рубашку.
— Ты хоть за сарай зайди, — постыдила ее Валя, — кругом мужики.
— То ли они смотрят. Они вон курят себе.
— Ну все-таки. Ты теперь не очень.
— Боюсь я кого! — сказала Зина и отошла за сарай в огород. — Я сама себе хозяйка.
— Ты, я вижу, веселая сегодня.
— А что мне — плакать? Помаленьку лей.
Она умылась. Валя ей вынесла чистое, спросила:
— Сегодня будет картина?
— Ездил, говорят, механик. Как будто привез.
— Комедию бы он привез, а то крутят одно и то же. Механик у нас какой-то.
Вскоре подоспел ужин. Зина села с краю, и Валин муж, здоровый и заросший, тотчас подвинулся к ней.
— Я уж поближе к молоденьким.
— Она у нас молодец, — похвалил кто-то. — По нынешним временам таких мало.
— Ты что ж нам ложки не подала? — вскрикнул на Валю муж.
— Ой, я замоталась и забыла.
— Да по стаканчику бы поднесла.
— Завтра, — пообещала Валя. — Потерпите. Завтра уж кончим — тогда все вам будет.
Ужинали медленно, обсуждая работу, шутили. Час спустя, когда соседки, жалуясь на брошенное дома хозяйство, засуетились вставать, Зину окрикнул с улицы детский голосок. Она вышла и с кем-то пошепталась. Потом вдруг громко, раздраженно ответила:
— Нету, скажи, ее! Ушла куда-то!
— Кто там? — спросила Валя.
Зина недовольно махнула рукой.
— Да! Делать нечего.
Стемнело, по улице уже не носились дети и невдалеке покрикивала на корову женщина. Начиналась осенняя кубанская ночь. Малое время спустя парнишка прискакал второй раз:
— Зин! Иди, что ли, тебя там ждут. Что я, нанялся бегать за тобой?
— Нету ее, скажи! — прогнала Зина парнишку. — Нету, и не приставай.
— Что, уже поругались? — тихо спросила Валя.
— Тебе обязательно знать?
Зина нервно дернулась с лавки и пропала в огороде.
— Пора и нам, — грузно отлегая от стола, сказала соседка. — Спасибо.
— Вам спасибо. За помощь.
— Ой, и мне надо, однако… — сказала другая. — Я как побросала, так, видно, и лежит. Известное дело, без бабы.
— Ну, пошли, живы будем — завтра докончим.
Валя проводила их, вернулась и вспомнила о подруге. Зина была в конце огорода.
— А я ее ищу! — весело воскликнула Валя. — Ты что это? — Ей почудилось, что подруга чуть ли не плачет. — Что с тобой?
Зина согнула голову и молчала.
— Ну, скажи, от кого ты таишься-то?
— Это я так…
— Тю-ю, дурочка. Сама не знаешь, чего тебе хочется.
— Пошли, — сказала Зина, вытирая глаза. — Уже все. Проводи меня.
Валя вывела ее за ограду.
— Посидела бы еще.
— Завтра мазать, устала.
— Ну, смотри. А то ночуй у нас.
— Ладно, пойду.
Над хутором близко сверкали звезды. Если б кто знал, как неохота возвращаться к себе. Отомкнешь — и никто тебе не откликнется, только щелкают часы на столе. С каких-то пор невзлюбила она вечера и ночи, не знала, кого пригласить из подруг, чтоб время бежало быстрее. А последние две недели куда ни пойдешь, всякий тебя допрашивает: «Ты чего одна? Поругались?»
Правая сторона улицы была выше, уютные окна желтели над головой. За первым рядом домов чернел в отдаленности деревянный клуб, из отворенной двери доносился стрекот аппарата. Запоздавшая парочка спешила на сеанс. У Зины забилось сердце. Еще немного ей лет, но с каждой осенью все ближе ее судьба, ее черта, за которой все в жизни сложнее, и когда она встречает кого-то вдвоем, горше думается о себе, о том, что пора и ей о ком-то заботиться, вскакивать и собирать на работу.
У самого края, где за кустами понижается дорожка в поле, стояла ее белая хата. У двери кто-то сидел и курил. Зина догадалась.
— Кого это ты караулишь? — строго сказала она.
Парень с грубым скуластым лицом, в солдатских брюках и расстегнутой рубашке привстал и пьяно загородил ей вход.
— Чего это ты? — вспылила Зина. — Вот еще новости!
Он небрежно повалился к ней, протягивая руки.
— Не лезь. Даже и не думай.
— А что я?
— То ты не знаешь. Прикидываешься дурачком. Ты прикидывайся знаешь перед кем?
— Перед кем?
— У-у, еще и смеешься. Так бы и заехала.
— Заедь.
— Ладно уж. Нарвешься — пусть другая заедет.
Он бесцеремонно зажал ее руками.
Вырываясь, ударяя его кулаком в грудь, Зина крикнула:
— Пусти! Тебе только это и нужно. Пусти, закричу.
— Кричи. Себя же опозоришь. Ну, кричи!
— Бе-ессовестный, — только и сказала она, и он отпустил ее.
Она прошла в комнату и засветила лампу. Парень обнял ее сзади.
— Колька! Даже и не думай, — сказала она твердо. — Даже и не пытайся. Я тебе все уже сказала, и торчать здесь да пацанов за мной слать нечего.
— Забудем это.
— Эх ты, — вздохнула она. — Если ты с этих пор так повел себя, что ж с тебя дальше-то будет?
— А что особенного?
— Не хочется, я б тебе сказала.
— Что?
— Все.
— А-а, все.
— Да, все! Уходи! Уходи и уходи! Не трогай меня. Выпил — так стой хоть хорошо.
— Стою, — тупо сказал он.
Когда он посылал парнишку, а потом сидел здесь под дверью, он был уверен: сейчас она придет, поломается, может, и переплачет, он прижмет ее — и она сдастся. Теперь он даже растерялся.
— Я тебя столько ждала, — заговорила Зина. — Ты что мне писал из армии? Забыл? А, скоро оно у вас забывается.
— Заладила.