У истоков Руси: меж варягом и греком - Владимир Егоров
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Халиф аль-Муктадир Биллах с нетерпением ждал визиря. Близилось время очередной аудиенции посольства Мухаммеда ибн Сулеймана, и халиф предвкушал удовольствие от продолжения рассказа клиента посла досточтимого Ахмеда ибн Фадлана, да продлит Аллах его пребывание в этом мире за усердие, с которым он все время долгого путешествия в далекие северные страны записывал приключившиеся с ним чудеса, чтобы теперь услаждать ими высочайший слух. Там, в холодных землях Яджуджа и Маджуджа[72], были и полноводные реки, промерзающие от лютой стужи до самого дна; и диковинные единороги – доказательство неисповедимости путей Всевышнего; и огромные ужасные великаны, чьи бренные останки остаются вечным напоминанием об участи не пожелавших идти по дороге тех, которых Он облагодетельствовал; и дикие племена, в своей убогости или гордыне не принявшие слов Пророка и в наказание за это до сих пор едящие блох; и громадные рыбы, которые Всевышний в безграничном своем сердоболии раз в год посылает неверным голодающим народам; и великие правители, именуемые каганами, могущество и власть которых могла бы, пожалуй, сравниться с могуществом и властью халифов, да не допустит этого Аллах.
Визирь Али ибн аль-Фурат слегка согнулся перед халифом, скорее изобразил поклон, чем поклонился. Халиф позволял старому служаке эту непочтительность из-за его преклонных лет и радикулита – редкой в теплом и сухом багдадском климате болезни, сладить с которой не могли даже христианские врачи из Антиохии, с неизменным успехом пользовавшие самого халифа. Не разгибаясь, потому что разогнуться было еще мучительнее, чем изобразить протокольный поклон, визирь прошамкал беззубым ртом:
– Пожелает ли Повелитель правоверных в своей беспредельной милости выслушать отчет о работах в Самарре?
Ибн аль-Фурат знал, с каким нетерпением ждет халиф продолжения рассказа ибн Фадлана, но знал он также и о слабости халифа к восстановлению и реконструкции старых мечетей.
На основании собственного долгого опыта придворной службы – старик занимал должность визиря уже третий раз – знал он и как непредсказуем халиф. Светоч веры не поленился лично объездить и обследовать самые крупные мечети халифата и сам руководил реставрационными работами в иерусалимской мечети Куббат ас-Сахра, а спустя пять лет удостоил своим вниманием Святую Мечеть в Мекке.
Теперь, изрядно обрюзгший и ставший более ленивым на подъем, халиф нашел объект забот поближе, в самом Багдаде, и затеял бесконечную перестройку местной исламской святыни – Большой мечети в Самарре. Со свойственной ему педантичностью аль-Муктадир ежедневно требовал подробного отчета о ходе работ, но с возвращением посольства из Булгара интерес халифа к строительным работам заметно угас. Вот и сегодня на вопрос ибн аль-Фурата он недовольно поморщился:
– Потом, потом, давай посольство!
Не разгибаясь, что вполне соответствовало и протоколу и естеству больной спины, визирь попятился к двери, и уже через полминуты у ног халифа склонились посол Мухаммед ибн Сулейман и ибн Фадлан. Собственно ибн Сулейману делать тут было совершенно нечего, поскольку послом он был номинальным, лично в путешествии участия не принимал, а потому и рассказать ничего не мог, но присутствовал как лицо протокольное и старался сохранять подобающую статусу важность.
Все функции номинального посла закончились в самые первые дни деятельности посольства получением посольских «подъемных» и «дарственных», после чего этих денег уже не видел никто, в том числе и ибн Фадлан, которому данное обстоятельство чуть не стоило головы по достижении цели посольства. Но об этом ибн Фадлан благоразумно в своем рассказе халифу умолчал, потому как Мухаммед ибн Сулейман, лицо хоть и протокольное, но вполне реальное, сидел рядом в халифских покоях и слушал не менее внимательно, чем сам халиф, но, в отличие от того, отнюдь не расслабленно и не ради услаждения.
Ибн Фадлан привычно присел на принесенный с собой и расстеленный на полу прямо перед халифом молитвенный коврик и разложил на мраморном полу свитки путевых записок, уже пронумерованные, переписанные и прошедшие первую черновую авторскую обработку. Перед ложем халифа на пышном, но далеко не первой свежести персидском ковре устроились визирь и посол.
– Ну же, начинай, во имя Аллаха, велик Он и всевышен! – нетерпеливой скороговоркой подогнал рассказчика халиф.
– Слушаю и повинуюсь во имя Аллаха всемилостивого и милосердного! – уткнулся лбом в лежащий на полу свиток ибн Фадлан и начал дозволенные речи…
Предлог: вновь под крышей Баскервиль-Холла
И когда приходил к ним посланник от Аллаха, подтверждая истинность того, что с ними, часть из тех, кому даровано было писание, отбрасывали писание Аллаха за свои спины, как будто бы они не знают, и они последовали за тем, что читали шайтаны, в царство Сулеймана.
Коран. Из суры 2 «Корова».В конце первой четверти X века, когда Ахмед Фадланович вел дозволенные речи перед багдадским халифом, «Сказки тысячи и одной ночи» еще не были известны миру, в том числе арабскому, но рискну предположить, что только что описанная гипотетическая сцена, имей она место в действительности, могла бы стать одним из многочисленных источников этого будущего шедевра средневековой арабской прозы.
Однако мы не будем слушать дозволенные Ахмеду Фадлановичу речи и вообще покинем покои аббасидского халифа. Арабская мудрость утверждает, что чем дальше голова от султана, тем ближе она к собственной шее. А по моему глубокому убеждению именно там ей и место.
Собственно, нам вовсе нет нужды вникать в арабскую речь и исходить слюнями, глядя, как халиф поглощает горы персиков и гранатов, вытирает стекающий с рук кроваво-красный сок о чалму визиря, удобно маячившую прямо перед ним, и причмокивает от удовольствия, доставляемого то ли речами ибн Фадлана, то ли сладостью фруктов. Вместо этого мы с тобой, мой виртуальный читатель, вновь усядемся в прокопченой и уже ставшей привычной воображаемой гостиной Баскервиль-холла (я же обещал тебе, мой недоверчивый читатель, что мы снова встретимся![73]) и начнем самостоятельно не спеша читать перевод записок ибн Фадлана на родной русский язык. Так мы не будем зависеть ни от халифских капризов, ни от непростых нюансов придворного этикета, ни от еще более сложных правил арабского языка, помноженных на дефекты пергамента и дикции рассказчика. Кроме того, отвязавшись от роли клиентов аль-Муктадира и слушателей ибн Фадлана, мы вольны пропускать неинтересные места записок последнего и даже вообще читать их вразнобой. Одно лишь плохо, мой привыкший к удобствам читатель: следуя веяниям времени, чета Бэрриморов отправилась греть старые кости на канарских пляжах, поэтому потчевать нас овсянкой теперь будет некому, а в подвалы Баскервильхолла мне пришлось спускаться самому.
Боже, таких сырых, вонючих и захламленных лабиринтов не найти больше нигде! После четверти часа блуждания в кромешной тьме, я так и не нашел ничего, содержащего хоть каплю алкоголя в любом его проявлении, и уже хотел несолоно хлебавши вылезать обратно, как мой башмак задел нечто, звякнувшее весьма и весьма стеклянно. Не сразу рука нащупала горлышко бутылки, оказавшейся непомерно тяжелой, настолько тяжелой, что я с трудом вытащил ее наверх – интересно стало, что за тяжесть может храниться в обычной стеклотаре. Однако по внимательном рассмотрении эта тяжеленная стеклотара оказалась совсем не обычной. В моих руках была покрытая плесенью тыквообразная бутылка из почти черного непрозрачного стекла с огромной деревянной пробкой, которая сама собой с тихим «чпоком» выскочила из горлышка, и из бутылки потянулась тонкая струйка грязно-серого дымка. Я немедленно загнал пробку обратно и судорожно дернулся искать противогаз. Но прежде чем до моего сознания дошла вся бессмысленность этого порыва, откуда-то сверху раздалось громкое:
– Ап-п-п-чхи! – И замогильный голос прогундосил: – О величайший, достойнейший, прекраснейший, умнейший и добрейший из величайших, достойнейших, прекраснейших, умнейших и добрейших! Не закрывай, во имя Пророка, да прославятся твое и его имена в веках, этой бутылки, пока я не воссоединюсь!.. Ап-п-п-чхи!
Я поднял глаза и обмер. Надо мной под прокопченым потолком болталась, как надутый водородом шарик, голова в затейливо накрученной грязной чалме. Тела не было, только плавающая отдельно и чуть дрожащая ладошка вежливо прикрывала рот головы, корчившейся в позывах чихания.
Чуть придя в себя и лишь слегка заикаясь, я спросил:
– Т-ты кто? Уж не Ха-хот-табыч ли?
– Он, он самый, Гасан Абдурахман ибн Хоттаб Ибн… и так далее, – согласно закивала голова и из-за отсутствия шеи завертелась под потолком, еще больше смахивая на воздушный шарик. Потом она вдруг прекратила вертеться, уставилась на меня проникновенным взором и нежно проворковала: – Пробочку-то, дорогой, отпусти, во имя Аллаха милостивого и милосердного, не придерживай. А то как-то неудобно, понимаешь, голова здесь, а тело там… Ап-п-п-чхи!