Жизнь замечательных времен. 1970-1974 гг. Время, события, люди - Фёдор Раззаков
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
16 октября в Луганске вновь дал о себе знать опасный маньяк, вот уже более полугода державший в страхе все женское население города. В тот вечер на улице Лермонтова он напал на работницу конфетной фабрики, возвращавшуюся после второй смены домой. Преступник захватом руки сзади придушил ее, отнес в уединенное место и попытался изнасиловать. Однако в этот момент поблизости проходили люди, присутствие которых спугнуло маньяка. Он убежал, так и не сумев осуществить задуманное. А его жертва не стала скрывать случившееся и в тот же день заявила об этом в милицию. К месту происшествия тут же примчались розыскники. Они обнаружили там шнурок от спортивной обуви и кусок простыни, который маньяк использовал в качестве кляпа. Эксперты ЭКО вынесли свой вердикт по поводу последней находки: при исследовании ткани в ультрафиолетовых лучах обнаружена часть штампа с начальными цифрами 96. Равномерные отверстия по кромке простыни могли означать, что она использовалась в качестве занавески или прибивалась к стене. Теперь сыщикам предстояло в поте лица просеять все организации, где эту простыню могли использовать в указанных экспертами Качествах.
Между тем вся страна продолжает обсуждать другую трагедию — захват "Ан-24". Практически все газеты опубликовали на своих страницах подробности этого происшествия. Но наиболее полную картину воспроизвела "Комсомольская правда", начавшая серию публикаций об этой трагедии 18 октября заметкой "Подвиг комсомолки Надежды Курченко". Из этой серии публикаций читатели узнали некоторые детали биографии 19-летней девушки, не побоявшейся встать на пути двух вооруженных преступников. В частности, газета сообщила, что Надя Курченко была родом из Удмуртии, из небольшого поселка Пудем. Училась она в Панинской школе-интернате, после окончания которого уехала учиться на стюардессу. В Сухуми она вместе с подругой снимала комнату возле аэропорта. Незадолго до трагедии она встретила хорошего парня из Ленинграда, за которого собиралась выйти замуж. Не довелось. За день до своей гибели Надя звонила на родину, своей маме Генриетте Ивановне, и обещала скоро приехать в отпуск. И этому тоже не суждено было осуществиться.
В те же дни в недрах КГБ родился очередной документ за подписью Ю. Андропова — о присуждении Солженицыну Нобелевской премии. В нем сообщалось:
"В Комитет госбезопасности продолжают поступать материалы о реагировании представителей интеллигенции на присуждение Солженицыну Нобелевской премии. Многие деятели литературы, науки и искусства выражают возмущение, считая, что решение Нобелевского комитета продиктовано исключительно политическими соображениями. Украинский литературовед А. Трипольский: "Присуждение премии Солженицыну — это еще одна идеологическая диверсия против нас". Кинорежиссер студии "Мосфильм" М. Анджапаридзе: "Солженицын — писатель хороший, но Нобелевской премии он недостоин…"
Отдельные писатели восприняли присуждение премии Солженицыну с удовлетворением. Ленинградский прозаик Д. Дар (муж В. Пановой): "Вопреки всем провокациям Фединых, Соболевых, Михалковых русская литература еще раз получила всемирное признание. У нас с Верой Федоровной (Пановой) сейчас просто праздник. Весть о всемирном признании писательского и нравственного подвига Солженицына была воспринята с ликованием и счастьем". Писатель Ю. Нагибин: "Присуждение Нобелевской премии Солженицыну поможет нам в борьбе против консерваторов". Писатель В. Каверин, признав присуждение Солженицыну премии справедливым, подчеркнул вместе с тем политический характер этой акции: "Решение Нобелевского комитета — это вызов, который брошен нам, и сделан он вполне сознательно".
Солженицын в те дни жил на даче Ростроповича в Жуковке, куда он переехал в сентябре 69-го. Причем жил настоящим затворником. Он вставал на рассвете, работал до вечера, а в 10 часов уже ложился спать, чтобы рано утром проснуться для работы. Работал он за огромным письменным столом, который он привез с собой в первую очередь. А в теплые дни он предпочитал писать на открытом воздухе. Для этого он даже вызвал на дачу старика-мастера (своего бывшего лагерного товарища), и тот смастерил стол на березовых столбах и скамейку, где с ранней весны и до самых холодов — если не шел дождь — и работал Солженицын. Окна спальни Галины Вишневской — супруги Ростроповича — как раз выходили на эту сторону сада, и она, проснувшись, первое, что видела, — это Солженицына, отмеривающего километры вдоль забора — туда и обратно… туда и обратно… подойдет быстро к столу, напишет что-то и опять — туда и обратно. Около домика, в котором он жил, никогда не остывал костер — в нем он сжигал то, что не шло в окончательный вариант. Писал он очень мелко и однажды объяснил Вишневской, что такому почерку обучился в лагере — там приходилось писать на маленьких клочках бумаги, которые удобнее было прятать.
В дни, когда Солженицыну присудили Нобелевскую премию, в его личной жизни происходили серьезные изменения. Полюбив другую женщину — московского математика Наталью Светлову, которая в те дни была уже беременна от него, он подал на развод с первой женой Натальей Решетовской (она жила в Рязани). Однако первый суд их не развел, поскольку Решетовская была против. И все это время Солженицын вынужден был находиться в не очень красивом положении — женат на одной, а живет с другой. Кроме того, рязанская прописка была потеряна, а московскую он так и не получил. Такая ситуация его крайне тяготила.
Во вторник, 20 октября, в Сухуми состоялись похороны геройски погибшей в схватке с вооруженными террористами стюардессы Надежды Курченко. Таких массовых похорон Сухуми не знал, наверное, со дня своего основания (а город известен с 736 года). При огромном стечении народа тело отважной комсомолки было предано земле в Комсомольском парке. Стоит отметить, что родственники Нади просили похоронить ее на родине, в Удмуртии, но им в этой просьбе отказали, сказав, что с политической точки зрения этого нельзя делать. Зато пообещали родственникам, что те беспрепятственно могут ездить на могилу Нади в любое время года за счет Министерства гражданской авиации. Кроме этого, матери Нади удмуртские власти выделили трехкомнатную квартиру в Глазове.
В тот же день группа спецназа, отправленная в Турцию с миссией возвратить на родину угнанный самолет, наконец добралась до аэропорта Сено. Но нашим коммандос не повезло: им не хватило всего лишь нескольких часов, чтобы застать самолет на аэродроме. Дело в том, что за то время, пока они находились в рейде, нашим мидовцам удалось уломать турок вернуть самолет на родину. Поэтому, узнав об этом, гэрэушникам пришлось разворачиваться и возвращаться назад с пустыми руками.
И еще одно событие случилось 20 октября: в Калуге состоялось судебное заседание по делу трех диссидентов: научного сотрудника ленинградского Математического института АН СССР доктора наук Револьта Пименова, Б. Вайля и В. Зиновьевой. Всех троих обвиняли в антисоветской деятельности. В частности, Пименову было предъявлено обвинение в том, что он на протяжении 1957–1970 гг. в устной форме излагал Зиновьевой заведомо ложные измышления, порочащие советский общественный и государственный строй, участвовал в распространении написанного им текста "По поводу речи Хрущева" (имеется в виду речь, произнесенная Хрущевым на закрытом заседании XX съезда КПСС), а также произведений: Джиласа "Русская революция вырождается в империализм", В. Комарова "Сентябрь 1969 г.", Н. Александрова "Наша короткая память" и др.
Стоит отметить, что первоначальная дата слушаний по этому делу была назначена на 14 октября, однако из-за отсутствия адвоката Вайля, который в те же дни был занят на другом процессе, заседание было перенесено на 20 октября. На него из Москвы, помимо друзей и близких подсудимых, специально приехали видные правозащитники Андрей Сахаров (это был первый политический процесс, на который он пришел) и Валерий Чалидзе. Однако в зал заседаний никого, кроме Сахарова, не пустили. Поэтому практически весь зал был забит калужскими и ленинградскими посланцами КГБ. Вспоминает Б. Вайль:
"Когда прокурор говорил свою громовую обвинительную речь, один из этой "публики" прервал его и обратился к судье: "Товарищ судья, вон тот гражданин (жест в сторону Сахарова) записывает!"
Судья: "Товарищ Сахаров! Я вас прошу, прекратите записывать".
Сахаров: "Вы полагаете, что нельзя записывать речь государственного обвинителя? Вы мне запрещаете записывать?"
Судья: "Нет, я не запрещаю, я прошу вас".
Прокурор продолжал свою речь, но через несколько минут судья прервал его и снова обратился к Сахарову: "Товарищ Сахаров, я прошу вас не записывать… Ведь то, что вы записываете сейчас здесь, потом появится в реакционной печати на Западе".
Сахаров ответил: "Это меня как-то не волнует".